Аскетические моменты в благоговейно философских взглядах древних греков


Родниковой базой аскези в благоговейно философских взглядах древних греков являются письменные труды греческих философов, историков, риторов, драматургов, писателей и тому подобное. История Геродота (484-425 гг. к Р.Х.) посвящена греко-перським войнам и освещает самые разнообразные весть географического, этнографического характеру. История Фукидида (460-400 гг. к Р.Х.), современника Геродота, написанная во дата расцвета Афин и посвящена Пелопоннеский войне, которую вели Афины и Спарта изза гегемонию в Греции. Ксенофан (430-355 гг. к Р.Х.) ревностный любитель Спарты, продолжает книга Фукидида и описывает экономическую, внешнеполитическую, культурную питание греков. Очень важны труды философа Платона именно философского морально аскетического и религиозного характера, надежный монолог – “Апология Сократа”, 34 беседы (диалоги) из которых, надежный считают исследователи 23 действительных, 11 сомнительных и 13 писем из которых большинство сомнительных. Почти безвыездно произведения Платона написаны в художественно диалогической форме. У Платона были и “устные проповеди”, будто “О благо”, сколько рассчитанные для посвященных, всетаки не сохранились. Следует отметить некоторые диалоги написаны Платоном во дата учебы у Сократа, скажем, “Лахес” о мужестве, “Хармид” о благорозумнисть, “Лисис” о любви и дружбе, “Критон” о повинности, “Евтифрон” о благочестии, “Евтидем” и “Гиппий более Малый” критика софистов, “Протагор” о языческих греческих богах и добре дела, дебют “Государства” о справедливости, к этой группе книга раннего Платона относит сятаокж монолог “Апология Сократа” и тому подобное. Аристотель (384-322 гг. к Г. Х.) написал много трудов разной тематики, исследователи роздилюють их для восемь групп. Из исторических трудов Аристотеля известна “Афинская полития” освещает историю афинской демократии V и IV возрастов. Философские, моральные, психологическая труды, которые содержат в себе аскетические элементы следующие. “Евдем” о вечных идеях и вещах чувственного мира, смертности тела бессмертие души, потерю души, знания о вечных вещах в результате ее телесного воплощения (перевоплощение души) и тому подобное. Главный философский книга Аристотеля – “Метафизика”, психологический книга “О душе”, моральные труды “никомхова этика”, “Евдемова этика” и “Большая этика” и тому подобное. Плутарх (46-127 гг. применительно Р.Х.) описал биографии и труды давних авторов, сколько не дошло перед нас. Большое значение, надежный источники имеют поэмы Гомера “Илиада”, “Одиссея”, которые были написаны (VІІІ ст. к Р.Х) всетаки освещают экономику, идеологию Греции эпохи ХИ-ИХ ст. к Р. Х. Поеми Гесиода “Труды и дни” и “Теогония” описывают родословную богов. Труду трагических поэтов Эсхилла, Софокла, Еврипида отражают сложную общественную, политическую питание греков в классическую эпоху. Речи ораторов (риторов) Демосфена (384-322 гг. к Р.Х.), Лисия освещают злобу дня. Ценный книга “География” географа Стратона (первая жена И ст. применительно Р.Х.) содержит материалы не исключительно о естественных данных разных стран, всетаки и о жизни их народов. Из современных исследователей труда которых использованные в данном полу следует отметить именно такие: Чанишева А., Зелинского К., Томсона Дж., Маковельского М., Лурье С., Рассела Бы. Из выше приведенных источников и исследований, ни одна книга не раскрывает в отрицание аскетическую тематику, всетаки тем не меньше безвыездно источники в большей неужели более малой мере подают крез вещество из аскетизма древних греков, который дает дерзать в данном полу осветить более широкую целостную картину аскетической проблематики давних греков и выразительно реальное важность аскези в жизни древнегреческого общества, в чем и заключается новизна данного труда.

Стародавнегрецки и стародавнеримски верования были тем историческим контекстом, в котором складывалась Библия и вера Христа, вступив здесь с языческим наследством в особливо напряженные и сложные отношения. Достаточно вспомнить возмущение Маккавеив визави Антиоха Епифана, который вознамеривался уничтожить религию Ягве, неужели очень для христиан в эпоху господства Рима. Вместе с тем, вследствие ни одной другую культуру вера не взяло в области философии, науки и искусства больше, чем вследствие культуры античного общества. Взято было беспричинно много, сколько некоторые антихристиянски и антисемитски настроенные ученые провозглашали даже, сколько вера предположительно ничем не обязано Ветхому Завету и едва не всем ли – религии языческой Греции [1]. Есть также спекулятивные заявления о том, сколько возникновением своим христианское монашество обязано не столько собственной духовной базе, сколь влиятельные аскетических практик еллинизованого Египта. Все это вынуждает нас в данной статье отнестись к вопросу о месте аскетизма в религиозной жизни античности с особенным вниманием: надо разделять суеверия, которые копились, и ошибочные мысли и выразительно реальное важность и реальную меру влияния античной культуры для христианство, в частности – в области вопроса неестественный аскетизме. Греческое ответ аскезис (’άσκησις) происходит вследствие болтовня ’askέω – умело переделывать, возделывать грубые материалы, управляться в этом деле (поривн. наше испытание, испытанный). Слово аскетизм означало одно дата действие художественной и технической обработки кожи, всетаки после стало употребляться для обозначения физических упражнений, загартування, гимнастика атлетов, сколько вправляли и развивали свое тело и соблюдали строгий, скромный вид жизни, почему и стали называться ’ασκηταί. Таким образом, «аскетизмом» греки стали в конечном итоге бранить закалку и упражнения, необходимые для успешного соревнования и борьбы для арене[1]. Слово приобрело значение: упражнение, практическое изучение, практика, подвижничество, определен вид жизни воспитание добродетели [2, с. 247–248].

Впоследствии, благодаря философам, значение болтовня дополнился духовно моральным содержанием: аскеза – это воспитание духа и воли, которая включает, в частности, сдержку, самоограничение. Религиозное доход в мысль вносят уже пифагорейцы, а главным и основным его делает в лучший однажды Филон Александрийский (I ст.). Это ближайший предместник христианской трактовки: у него аскеза – это надо положение пути мистического гносису, восхождения и созерцания Бога; она выражает отбрасывание чувственно материального мира и требует борьбы с ним, внешней и внутренней [3, с. 4].

Хотя, строго говоря, этимология слов ’askέω («вправлять, управляться, заниматься»), ’άσκησις («упражнение»), ’άσκητης («борец атлет») остается во многом загадочной, в поздней античной литературе они четко приобрели три основных значения: 1) смысла физического (упражнение тела); 2) смысла морального (упражнение ума и воли); 3) смысла религиозного [4, с. 9].

Первое важность преобладало в более древних пластах древней греческой словесности (Геродот, Фукидид и другие), а второе дебют получать права гражданства, начиная из Ксенофонта и, особливо у софистов [4, с. 9-10]. Перенесения понятия упражнения – «аскетизма» – из тела для душу, из гимнастики для моральную деятельный могло произойти применительно закону первоначальный аналогии. Во всяком случае, у философов стоической школы ответ ’άσκησις стало употребляться уже в специфически моральном содержании – в содержании морального упражнения в добродетели и здержливости [7, с. 113-114]. У всех сторонников названной школы, вследствие Зенона к Епиктета, дознанный срок играл уже опорную роль, сколько около с ним употреблялись и синонимические выражения: γυμνάζειν, μελετάν, ’αγωνίζεσθαι. Таким образом, уже в классическом словоупотреблении ’άσκησις приобретает доход широкое и узкое, – обнимает и чувственную, и духовную сферы, оттенивает напряжение, усилие, книга для осуществления какой-либо цели [3, с. 3-4]. Языком более поздних философов оно стало обозначать работа духовное: занятие наукой и особливо моральную дисциплину [8, с. 54].

Проблески аскетизма, в понимании моральной деятельности, стали обнаруживаться в Греции довольно рано, сколько и позже, чем в Индом неужели Египте.

Народная (доолимпийска) вера древних греков, видно, знала аскетизм. Судя применительно некоторым намекам у древних поэтов, здесь существовали определенные аскетические установки и очистительные обряды, всетаки безвыездно это не совмещалось с чем-то более высоким, чем очистка тела, которое подходить благочестивому поступку.

В некоторых греческих государствах аскетизм стал принципиальной установкой, жизненной концепцией, сколько это и не определялось непосредственно религиозными верованиями. Достаточно вспомнить Спарту, единственным занятием для которой была война. Болезненных детей умерщвляли; другие с 6 годов воспитывались в казармах, оторванные вследствие семьи и материнского тепла. Их не кормили, и еду себе они добывали злодейством; тренировались они для убийствах беззащитных рабов-илотив. Приблизительно в таком же духе воспитывали и девушек; в нарезных общежитиях поощрялась однополая любовь. Эмоцию выводить не позволялось. Известно, сколько мальчик-спартанец, который спрятал предположительно рубашкой лисенка, умер в строю вследствие того, сколько сверок прогрызтился ему живот, всетаки не выдал ни звук.

В дофилософский период (VIII-VII ст. к Р.Х.) у Гомера мы видели исключительно одну добродетель – мужество, и единственный безнравственность – малодушный [9, с. 108]. В Гесиода, который жил столетиям позже, в поучительной поэме «Труды и дни»[2] выражен уже полный духовный кодекс, который сводится к соблюдению меры. Гесиод учит: «меру во всем соблюдай и дела приманка кстати делай» [9, с. 109; див.10, с. 297; 11, с. 185–201].

Впоследствии религиозные системы древней Греции оказываются предположительно сильным влиянием философии. Философы истолковывали аскетизм надежный крюк достижение гармонии, надежный уравновешенность тела и души, искания добродетели; надежный способ сделаться «богом», то есть, существом, свободным вследствие страданий. Аскетическая желание вырисовывается довольно четко в биографиях едва неужели не всех античных философов, сколько отразилось в литературных памятниках (произведения Гомера, Геродота, Фукидида, Платона)[3] .

Вообще же философия греков, разрушающая традиционную мифологию, много в чим способствовала установлению взгляда для аскетизм надежный для поведение, достойное мудрого человека. Во многом это определено «семью мудрецами» Древней Греции. Диоген Лаерций сообщает, сколько имена «семи мудрецов» были официально провозглашены в Афинах наличность Архони Дамасии (в 582 г. к Р.Х.) [9, с. 119–120].

Здесь прослеживается зарождение древнегреческой этики. Конечно, этика – вывод о нравственности, а не сама нравственность, всетаки моральное самосознание – это уже дебют этики. В основе этических норм, которые складывались, лежал единственный важен принцип. Он был четко выражен уже поэтом Гесиодом: «меру во всем соблюдай!». Поэтому зло понималось надежный необъятность, а благо – надежный умеренность. Время деятельности «семи мудрецов» – конец VII и дебют VIV века к Р.Х. Мудрость «семи мудрецов» возбраняется отнести ни к науке ни к мифологии. Это чисто жизненная, практическая мудрость, которая достигла высокой степени обобщения в сжатых выражениях. Эти афоризмы неужели гномы пользовались большой популярностью.

Первый разряд дитя – моральные сентенции. Моральную необъятность греки осознавали надежный безнравственность и называли «гюбрис» – наглость, нахальность, дерзость, грубость, издевательство. Отсюда такие гномы, надежный высказывание Соленая: «ничего излишне!» неужели высказывание Клеобула – «мера – лучше всего». В этом же роде совета Бианта – «говори кстати», Хилона – «не позволяй своему языку опережать особенный ум», Питтака – «знай свое время» и беспричинно кроме Все эти гномы служили гармонизации отношений между людьми вследствие самоограничения.

Второй разряд дитя – это вывод масштаба большего, чем первоначальный моральные рекомендации. Сюда, например, относится поговорка «познай самого себя!». Она имела не исключительно моральное, всетаки и мировоззренческо-философское, метафизическое содержание, которое правда, был раскрыт во всей его глубине исключительно Сократом в V веке к Р.Х. Высказывания «ничего излишне» и «познай самого себя» были даже высечены над входом в дельфийский здание Аполлона.

Следует отметил особенно, сколько греческая философия следом изза поэзией и изобразительным искусством своим свободомыслием разрушала основы того наивного мифологизму, который лежит в основе политеистических религий древности. Антропоморфизм, который она вносила («человек – мера всех вещей», надежный говорил Анаксагор), разрушал изображение о будто «зверье», не «человеческую» природу божества, которые берут дебют из эпохи охотничьего тотемизма, – во всяком случае, именно антропоморфизм здорово отличает религию греков вследствие всех других политеистических систем древности с их звероподобными богами [12, с. 123]. В греческом философствовании оказывается стремление преодолеть грубую безнравственность поведения, свойственную язичництву вообще. Тем самым оно создавало определенные предпосылки для будущей победы христианства.

На первом месте здесь стоят, безусловно, пифагорейцы (орфики). Период жизни Пифагора – конец VI-початок V века к Р.Х. Пифагор учредил свою философскую школу, которая бесконечно существовала после его смерти и служила рассадником моральных истин и аскетического поведения надежный между лично пифагорейцев, беспричинно и в античном обществе вообще.

Свидетельство святых отцов-аскетов, например, преподобного Нила Синайского, подтверждают жизнь между пифагорейцев особенного рода подвижничество или, надежный выражается автор, «любомудрия» (философии) [13, с. 1-2].

Рано созданная греками образование наложила для их обычай отголосок особенной сдержанности – довольно вспомнить дознанный аристотелевский правило «золотой середины». «Цивилизован личность готовая для будущих удовольствий перенести болезнь в настоящем, даже если эти удовольствия довольно отдалены» [14, с. 33]. Своеобразной отдушиной стал заимствован из варварской Фракии вакхический культ, который компенсирует раннюю потерю первобытной разнузданности и стимулирует барыш к примитивному и первобытному. В рамках этого культа, который допускает азарт опьянения и неистовства, давнишний грек видел крюк к возобновлению единства с божеством, отбрасывая умеренность и осторожность «аполлоничного» начала греческой культуры. Вместе с тем, эта безнравственность была в глазах философа-пифагорейца исключительно ступенькой познания, которое ведет к будущему самоотречению и аскетизму.

Мифология приписывает установление вакхического культа поэту Орфею. Орфизм в его источниках был связан, вероятно, с аскетически экстатическими установками египетской жреческой традиции (Пифагор, который установил орфический культ бывал в Египте и много чего оттуда почерпнув).Часто упоминавшееся в связи с вакхическим культом опьянения, однако, было скорее словесным символом «энтузиазма», то есть, соединение с божеством, Вакхом. Вакхический воодушевление мыслился вследствие достижения небесного начала. Но поскольку в мифологии орфикив Вакх (Дионис) был изодран для куски титанами, то в орфический культ вошла варварская степень раздирания для куски живого козла и поедания его сырого мяса (козел символизировал Диониса, которого раздирали титаны; съев бога, они овладевали божественным началом). От египтян, по-видимому, была заимствована благоустройство захоронения, которое включает таблички, поучающие умершего, надежный достичь потустороннего мира и сколько говорить, воеже спастись (в одной табличке потреблять такая фраза: «Привет тебе, сколько пережил страдание... Из человека ты стал богом»).

Если для Гомера земная питание более важна загробного, то для орфикив наоборот. Пифагор верил в переселение души. Он будто знал о своих прошлых воплощениях и мыслил себя сыном божества. Отсюда выводил, сколько существует три вида умных существ: бог, личность и «подобные Пифагору» – последние происходят из семян лучших чем человеческое [9, с. 142]. Было выдвинуто мысль благородства, которое распространяется в первую очередь для святого и мудреца. Орфики считали человека напивнебесною-напивземной существом, тело – гробницей души; чистота жизни способствовала умножению «небесного» начала. Они верили, сколько душу ожидает посмертное испытание, и стремились к сдержке и очистке в земной жизни. В численность способов очистки для наиболее последовательных орфикив входило неупотребление животной еды (за исключением описанного выше ритуала раздирания козла). Спасанию вследствие проклятия бесконечных возрождений служили очистительные обряды орфикив, лично их скромный вид жизни в обществе. Орфики не убивали живых существ. Они были вегетарианцами [9, с. 116; см. 15, с. 262; 16, с. 227-228]. Существует мысль, которая в орфизми здорово проявляется также возбуждение индийской мифологии.

Невзирая для свою политическую активность, пифагорейцы более исключительно ценили созерцательный уловка жизнь, питание мудреца. Сам вид жизни имел мировоззренческие основы – он выплывал из их представления о космосе надежный упорядоченном и симметричном целом. Но обольщение космоса открывалась не всем. Она доступна исключительно тем, который ведет правомерный вид жизни [9, с. 141; див.10, с. 1007–1008].

Таким образом пифагорейцы учили, сколько одномыслие – основа существования, основа жизни. Где пропали гармонии, там не потреблять жизнь. Отсюда, в свою очередь, выходит, сколько практическое задача человека заключается в обустройстве, согласие понятию гармонии, жизни прежде индивидуального, а после общественного. Процесс достижения этой гармонии является добродетелью.

Пифагорейский вид жизни опирался для иерархию ценностей. На первое место в жизни пифагорейцы ставили прекрасное и благопристойное, для второе – выгодное и полезное, для третье – приятное. К прекрасного и благопристойного пифагорейцы относили в первую очередь науку [9, с. 140], считая ее элитным занятиям, содействующим освобождению вследствие круговорота рождения и важнейшим средством очистки человека. Пифагор недаром прославился надежный большой математик, который абсолютизировал мысль числа («все багаж суть числа»). Он заметил, сколько численность – мера исключительно сущего, сколько явление и его наречие определяется вследствие количество, и заявил, сколько «число.. владеет вещами» [9, с. 134; см. 15, с. 276]. Отсюда и стремление надежный вычислить, сколько надежный однажды подходить мудрецу.

Пифагорейцы считали, сколько видимые материальные багаж – иллюзорные и сколько следует воспитывать в себе ощущение небесное. Устав пифагорейского союза определил условия приема к союзу и вид жизни его членов. В общество принимались лица мужского и женского пола (понятно, исключительно свободные), какие выдержали многолетнюю проверку своих умственных и моральных качеств. Собственность была общей, наличность вступлении в общество безвыездно сдавали свою имущество особенным экономам. В союзе были две степени: акусматики (послушники), которые усваивали воззрение догматически, и математики (ученые), которые занимались более сложными вопросами. Пифагорейский общество был закрытой организацией, а его наставление – тайным.

Пифагорейцы вставали к восходу солнца. Проснувшись, они шли для земля моря встречать солнце. Потом они обдумывали будущие дела, делали гимнастику, трудились. Вечером они устраивали общее купание, после чего безвыездно вместе ужинали и осуществляли "возлияние” (вылил чувств) богам. Потом следовало общее чтение. Перед сном пифагореец осознавал давний день: «И не можно было принять глазами спокойными сна, временно трижды не продумаешь прежний день: надежный я его прожил? сколько я сделал? какая моя необходимость осталась невыполненной?» [9, с. 141].

В основе пифагорейской этики лежало наставление о «должном». «Должное» – это победа над страстями, это подчинения младшие старшим, это культ дружбы и дружбы (свои корни имело в орфическом обществе), едва – это почитание Пифагора. Большое почтение пифагорейцы уделяли медицине, психотерапии и проблеме дитонародження. Они разрабатывали приемы улучшения умственных способностей, умения вслушиваться и наблюдать. Они развивали свою память, надежный механическую, беспричинно и смысловую (последняя возможна исключительно в книга случае, если в системе знания найдены определяющие начала).

Целью пифагорейской школы является воспитание у ее членов самообладания, моральной уравновешенности, гармонии тела и души. Лучшими средствами для достижения школой этой цели считалась, с одной стороны, утриманисть, сколько понимала и в физическом, и в духовном смысле, и, с новичок стороны – музыка, надежный средство, успокаивающее мятежное дух человека.

В пифагорийстви сама философия мыслилась надежный «инструмент» очистки души и ума человека, надежный своего рода аскеза. φιλόσοφος, согласие Пифагору, – это человек, изучающий природу и практикующая добропорядочную жизнь. В числе добродетелей важнейшую занятие играло бесстрастие (’απάθεια), поскольку именно большой рассматривались надежный главная причина зла. [18, с. 123; см. 4, с. 94].

Вместе с тем, в орфическом аскетизме был немало грубого и наивного суеверия, которое выразилось в табуюванни весь невинных вещей.

В правилах орфизму были следующими: не пить в еду бобы (считалось, сколько в них живут души предков[4]) и грудь животных, не поднимать того, которое упало, не ломать хлеб, не откусывать вследствие целой буханки, не расшевелить к белому петуху, не перемешивать огонь железом, не переступать вследствие поперечину, не ощипывать венок не оседать для мерку в одну кварту, не слоняться применительно большой дороге, не доверять знак горшка для золе, не взирать в зеркало предположительно огня, печалить постель, воеже не доверять видбитка тело, изгонять ласточек, которые вьют ворох предположительно крышей.

Следующие философы внесли свою лепту в развитие аскетического сознания. К их числу следует отнести Демокрита (460–370 гг. к Р.Х.). Демокрит считал, сколько грудь смертна и погибает вместе с телом. При Демокритом, никакого загробного существования души пропали и не может быть: «Души погибают. Потому сколько то, которое рождается вместе с телом, с необходимостью надо погибнуть вместе с ним»; «некоторые люди, не зная, сколько смертная природа человека подлежит руйнуванню.складають подозрение о том, которое довольно после смерти» [19, с. 466; см. 9, с. 192–193].

Отношение Демокрита к семье, женщине и детям негативное. Он отдает важность безбрачной жизни. Демокрит высоко ценит искреннюю умную дружбу, ведь «дружба одного умного лучшая дружбы всех неумных» [19, с. 660]. «Тот недостойный жить, у кого пропали красивого друга, ведь это значит, сколько он грошовый человек. Опаснейшая для дружбы клевета: меч рубит, а клевета разделяет друзей» [19, с. 666]. Чтобы не ошибиться в выборе друзей, надо производить о них применительно делам, а не применительно словам, сколько и «слово – призрак дела» [19, с. 565]. Поэтому и самому «нужно стараться к добропорядочным делам и поступкам, а не к словам» [19, с. 669; см. 9, с. 198]. Мету воспитание – достижение добродетели – лучше исполнять убеждением и доводами ума, чем принуждением. В основе воспитания – годность к стыду, то потреблять совесть. «Прекрасное постигает вследствие изучения и ценой больших усилий, плохое усваивается само собой, без труда» [19, с. 774]. Сама годность работать приходит к человеку в процессе учебы письму, музыке, гимнастике и тому подобное Обнаруживая свое неумение и незнание, личность стесняется, осознает свою ограниченность и теряет свою гордыню, если она у нее была.

Богатство и недостаток для Демокрита – не социальная проблема, а моральная. Богатством надо вкушать разумно, принося пользу народа. Богатый не тот, который владеет имуществом, а тот, который беден желаниями. Бедняком быть лучше, чем богатым, бедняки избегают злых подступов, зависти и ненависти. Счастье не в богатстве, оно не в табунах и в золоте, не в рабах и не в деньгах, благополучие – в душе [19, с. 780, 776-777]. Если у животных суть – их телесная природа, то у человека – драгоценность душевное [19 с. 783].

Евтюмия – «хороший дух» – определяется надежный таковой состояние, наличность котором грудь живет легкомысленно и спокойно, не смущается ни боязнью демонов, ни какой-либо новичок страстью». Это – уравновешенность, гармония, размеренность, симметрия, беззаботность, невозмутимость, бесстрастие, благое имущество духа, не тождественное плотскому наслаждению. [20, с. 308]. Бунтивливисть – антитеза евтюмии вид жизни. Средства достижения евтюмии – мера во всем, умеренность, золотая середина, ведь «прекраснее во всем – середина» [19, с. 739]. Нужно быть умеренным в наслаждении, не стараться к преходящему, обогнать в себе страсти, а этому учит философия – «философия освобождает душу вследствие страстей» [20, с. 328]. Умеренность распространяется Демокритом и для именно познание: «Не стремись аристократия все, воеже не быть во всем невеждой» [20, с. 425]. Все эти моральные предписания рассчитаны для мудрецов, которые живут изза законами морали. «Если стремление братия состояло из одних мудрецов, то в праве не было стремление потребности». «Мудрец не принужден казаться законам, а – пастись свободно». Они живут незаметно. Демокрит сказал: «Проживи незаметно» [19, с. 725]. «Для мудрецов открыта вся земля, потому сколько деревня одномыслие – отчизна для высокого духа» [19 с. 730]. Если стремление личность были справедливы одно ко второму, то афоризм не мешал стремление каждому пастись так, надежный ему угодно; ведь зависть рожает дебют вражды [19, с. 570; см. 9, с. 199-200; 10, с. 374].

Особенное место в истории аскетического сознания занимает Епикур, взгляды которого для бессмертие души совпадают с взглядами Демокрита. Земное же жизнь Епикур призвал покорить наслаждению. Однако крюк наслаждения необыкновенно своеобразный. Епикур страдал болезнью желудка и употреблял в еду исключительно пища и воду. Но наличность этом он учил, сколько даже самая бедная отведыванье может стоить источником настоящего наслаждения, если радовать жадность и чуждаться вследствие многих желаний. Епикур и его разряд выдвинули мысль атараксии, сколько означало абсентеизм волнения, невозмутимость надежный примету настоящего мудреца – она достигается освобождением вследствие страха перед богами, смертью, непонятностью природы и жизни и др., а также самоустранением вследствие общественных дел и умеренностью в насолодах. Невзирая для несомненную аскетическую личной позиции Епикура, учения его все-таки ставит для лучший опись философию наслаждения – гедонизм; для него безвыездно – материальное – даже тела богов состоят из особливо тонких атомов, и грудь человека – это такие же материальные атомы, которые рассеваются после смерти человека в космосе. Поэтому в ветхозаветную эпоху иудейские мыслители сделали ответ «епикейрос» (эпикуреец) синонимом болтовня «свинья».

Классическая греческая философия – в первую очередь, Сократ, Платон, Аристотель – уже не может давать задача неестественный аскетизме, сколько он не принадлежит к числу ее основных объектов.

В первую очередь здесь стоит назвать Сократа (V ст. к Р.Х.), который являл собой пример неприхотливости и сдержанности в личной жизни. Воспоминания его ученика Алкивиада (в изложении Платона) о том, надежный ментор переносил тяготы военной службы, рисуют человека, который абсолютно не стесняется никакой нужды неужели неприятностей, – довольно сказать, сколько он босыми ногами ходил применительно льду. Он иногда пил вино; не поддавался искушениям любви (в частности, Сократ, изза словами Платона, оказался безразличным к пестованиям, предложенным ему, изза обычаями развращенных Афин, Алкивиадом). Он руководствовался в поступках внутренним голосом, который запрещал ему показывать нехорошо и которого он называл «демоном». На выше взгляд, это было ощущение совести, которого древние греки всеобщий еще не знали: в своих поступках они руководствовались коллективистской (полисной) моралью и не могли представить себе Всевидящего Глаза[5]. За выдержка этому голосовые Сократа и казнили – изза обвинением в введении новых богов и неуважении к старым.

В области мышления Сократ был настолько же, можно сказать, аскетический, надежный и в быту. Он, как пифагорейцам, утверждал, сколько добродетель утверждается вследствие знание. Но знания суетны и пусты, равно надежный и искусство ловких софистов – псевдофилософов, которые строили умениям определять черное изза белое, – вызывали у него сразу. Поэтому он шокировал афинских аристократических юношей, которые кичились своими знаниями, методом диалектической эвристической беседы, в ходе которой задавака убеждался, сколько он «ничего не знает». «Совсем меня не касается», – говорил он, если наречие заходил о чем-либо, кроме этики. Он нанес сокрушительный подзатыльник софистике, которая игнорирует моральные начала философии. Критическая афоризм Сократа разрушила прежние наивные основы античной мысли, научила брать предположительно подозрение безапелляционные утверждения.

На воззрение ученика Сократа Платона (469-399 гг. к Р.Х.), потреблять два миры – одномыслие телесен и одномыслие идей (μή ’όν); безвыездно материальное имеет источником одномыслие духовный (диалог «Пир»). Платон, изза которым «столько надо содержать расположению к телу сколь оно принимает покровительство в служении философии» [21, с. 334], стремился пастись максимально духовно. Занятие гимнастикой (Платон в молодости был победителем в олимпиаде применительно метанию диска) призванные были укротить тело. Для своей известной академии он избрал в Аттици неудобное место, «чтобы не дать телу необыкновенно нежиться» [21, с. 334]. Отсюда выражено Платоном неуважение к искусству надежный «тени тени идеи» – он аскетически отбрасывает наслаждение, которое доставляет изобразительное искусство, надежный нестражу философа. Только искусство и гимнастика признавались им занятиями, которые подобают благородному мудрецу. Платон настолько же высоко, надежный и его предшественники, поднес добродетель, считая, сколько воспитать ее могут исключительно занятие философией. Он также считал, сколько достойным правителем может быть исключительно философ. За его представлениями, благородная личность принужден учиться перед 50 годов, а после руководить. Воспитание надо было воспитывать в детях серьезность, отвага и почтение к приличию. Юношество стоит воспитывать в суровом духе – во всем, сколько касается тела, еды и даже суммы знаний.

В области политического идеала Платон оказался почитателем аскетического духа Спарты, сколько определило гипертрофированный аскетизм его концепции. Он считал, сколько безвыездно должны вкушать одинаковой частицей имущества; золото и серебро следует запретить, частную имущество упразднить, потому сколько благополучие – не в богатстве; мужчины и женщины должны пастись в общих домах и потреблять изза общим столом; брак надо исполняться применительно жребию; деть отдаются для воспитание обществу, беспричинно сколько родители даже не должны знать, которые именно деть – их; ко всем взрослым деть должны вертеться «отец» и «иметь»; рожденных калеками следует сохранять в потайном месте (диалог «Государство»). Нетрудно увидеть, сколько много более поздних утопий коммунистического типа происходят вследствие Государства Платона.

Ученик Платона Аристотель (в 384–322 г. к Р.Х.), в награда вследствие своего учителя, уделял больше внимания не метафизике, а физическому мировые. Автор многочисленных основополагающих трудов естественнонаучного характеру, он не проникнутий мистической религиозностью Платона. Однако, наставление Аристотеля содержит некоторые ценные для истории аскетизма моменты.

Во-первых, Аристотель уделял большое почтение этике (трактат «Никомахова этика). Здесь он выкладывает принципы, для которых стоит воздвигать обычай человека. Он считает, сколько делает людей красивыми законодательство, которое вынуждает получать красивые привычки. Крайности вовек порочные; следует искать «золотую середину» между двумя крайностями – так, отвага – это что-то среднее между трусом и безрассудным хвацтвом. Одновременно важным качеством Аристотель считает гордость, надо презирать всяким, который заслуживает презрения. Он считает также, сколько бесспорно добропорядочных людей не могут быть много, сколько быть добропорядочными могут исключительно люди, которые занимают видное место в обществе (монархи и аристократы). Это здорово отличает его воззрение для человека вследствие христианской этики. Немного ближе к христианской аскетической позиции Аристотель тогда, если он выкладывает особенный воззрение для наслаждение. Для него наслаждения не сводятся к телесным удовольствиям – надо мочь ликовать проявлениям божественного в обычных вещах. Некоторые рекомендации к умеренности содержатся в «Политике» Аристотеля, всетаки они носят кое-что приземленный, «житейский» характер. Нельзя жениться слишком молодым, потому сколько деть будут рождаться слабыми; возбраняется говорить непристойность, потому сколько это ведет к разнузданности вообще, и беспричинно кроме В целом же Аристотель, для которого широко опиралось средневековое религиозное мысль христиан и мусульман, дал аскетици гораздо меньше, чем другим областям богословия.

Свою лепту внес в развитие идеи аскетизма, епатуючи сограждан, киник (то есть, который жил, «как собака») Диоген Синопский (404-323 гг. к Р.Х.). Домом ему служила заброшенная бочка[6]. Из имущества у него были исключительно только цеп и чашка; последнюю он разбил, если увидел мальчика, который пьет горстями из ручья. Он стал основоположником школы киникив (циников), которые нужда и недостаток провозгласили существенным признаком мудрости.

«Искусство жить», сколько предусматривает «терапию души», исцеления ее вследствие пороков и страстей видели в философии философы-стоики (поривн. также известно заключение философии надежный «искусства умирания» у Платона – см. 4, с. 13). За учением стоиков, стремление философии заключается в моральном поведении человека. Философия – работа – ’άσκησις, в искусстве, и, в первую очередь – в искусстве более высоком – в добродетели; она учитель добродетели; добродетели можно научиться, исключительно управляясь в ней, отсюда согласие стоиков, сколько философия – сама применительно себе добродетель. В школе стоики были выработаны также характерное мысль апатии. ’Аπάθεια вероятно окончательно «отсутствие страданий», бесстрастие (ά – негативная частица; πάθος – страсть, болезнь неужели всеобщий чувство). Стоики помечали беспричинно годность мудреца не ликовать обычным насолодам и не мучиться вследствие страхов обычных людей: они считали, сколько мудрец лично руководит своим поведением, исходя из морального закона.

Все эти черты постепенно стали восприниматься надежный аксессуар философа вообще. Характерные похвалы применительно адресу позднеантичного философа Прокла, который был неженатый, необыкновенно осторожный в еде и питье, стойко переносил страдание, стремился меньше исключительно дремать и непрестанно отдавался умственной работе [22, 174–178].

Как видим, в учениях, которые выдвигали известный духовный идеал, аскеза в конечном итоге стала помещаться надежный надо способ его достижения.

Если неприятность всем этим, довольно сложным, исканием некий совокупность с христианской точки зрения, то в первую очередь надо признать довольно правильным мысль о добродетели надежный основном принципе моральной деятельности человека.

Принципом, который лежал в основе греческой морали, была добродетель (’αρετή), которую безвыездно искали и которой безвыездно добивались [23, с. 20-21]. Добродетель находила вид в форме добровольного убожества, физического и духовного сдерживания; добродетелью считалось целомудрие (безбрачие и умиротворение чувственности).

Но здесь не было особенного руководства Божества, не было Откровение. Поэтому дело для нахождения принципа моральной деятельности у древних греков происходила вследствие субъективного рассуждения и анализа исключительно личного самосознания. Следовательно, руководящим началом и вместе источником морально аскетического отношения к жизни в них был прилежание философской абстракции и созерцания. Но наличность всем этом следует учитывать то, сколько «чертой аскетизма эллинов, надежный и всеобщий язычников, служит ответ неужели раздвоенность между настроением и выражением этого настроения в факте. Борьба с одной страстью сопровождается в них рабством у новичок – особливо гордости, тщеславия, хвастовства»; добродетель смиренности была глубоко заграничный им, и «отсутствие этой добродетели красной нитью проходит вследствие питание всех язычников»[23, с. 13]. Характерное абсентеизм у греков понятия срам (какая проснулася исключительно в Сократа и стоиков) также говорит сама изза себя.

«Объяснение такого противоречия у языческих аскетов кроется не столько в недостатке желания – быть истинным аскетом, не столько во внешних условиях жизни, сколь в отсутствии силы благодатной, которая возрождает человека. Благодать же подарена Христом» [23, с. 13-14; см. 8, с. 70-71].

Греческая аскетика не является подвигом самоумертвиння, надежный это представляется, скажем, в подвижничестве буддистов. Здесь, напротив, просматривается надежда самовивищення надежный беспримерный совокупность добропорядочной жизни человека.

Однако бесплодность философского идеала морального совершенства кроется не в отсутствии желания достичь совершенства, а в отсутствию Божественной благодатной силы, которая заполняет собой нехватку человеческих естественных сил [24, с. 29-30].

Нил Синайский о греческом языческом подвижничестве говорит: «Что пользе вследствие подвигов и великотрудного бдения для них, которые не имели Законоположника Христа? Потому сколько философия является исправлением нравов, наличность искреннем ведании Сущего. И далекие вследствие него эллины, которые отбросили Премудрость и замахнулись мудрить без Христа, Который единственный и делом и словом указал искреннюю философию» [13, с. 3].

Литература

Зелинский К. Древнегреческая религия. – К., 1993.

Древнегреческо-русский словарь. – М., 1958.

Зарин с.М. Аскетизм применительно православно-христианскому учению. – М., 1996.

Сидоров А. Древнехристианский аскетизм и зарождение монашества. – М., 1998. для древних греков была в выступка веков казной моральных сентенций и полезных жизненных советов.

[3] Можно вспомнить также Ксенократа (в 314 г. к Р.Х.), соблазняя которого, недруги подложили к нему в кровать блудницу. Но он остался настолько байдцжим, сколько женщина, застеснявшись, беглая с гамартромой: "Для чего насмеялись надо мной, положили около с мертвецом". [4] Много сделав для установления орфизму Пифагор погиб, изза переводом, потому сколько не отважился топтать бобовое поле, спасаясь вследствие восставших визави его правления горожан. [5] Понятие совести появляется исключительно в позднеантичное дата у стоика Сенеки; в греческом тексте Нового Завиту оно употреблено уже больше двадцати раз.[6] Возможно, сколько это была не бочка, а огромная кринка, в которой погребали мертвых (14, с. 250).