Анатолий Димаров


В гроздь талантливых мастеров украинской прозы послевоенного времени имя Анатолия Димарова вписывалось долго и трудно. По крайней мере, официальное его признание припизнилося для два десятилетия, если брать для точку отсчета 60-ые годы, для протяжении которых одна для видоизмененный выходили части роману «И будут люди» (1964, 1966, 1968). Только пропорционально последней — «Боль и гнев» (1974, 1980) автор был удостоенный Шевченковской премии.

Впрочем, читательская общественность признала А. Димарова вдобавок раньше; первые романы «Его семья» (1956) и «Идол» (1961) были довольно популярными, сколько большую прессу не имели.

На ныне задел А. Димарова уже который зна если и вместился аппетит в доброкачественный десяток томов. Общехудожественна их стоимость, конечно, не во всем одинаковая, поскольку менялось не как время, все и художественные вкусы. Менялся и один автор, который начал жизненный путь в учительской семье для Полтавщини (родился 5 мая 1922p.), успел воевать, глотнул атмосфера оккупации и даже некоторое дистанция партизанил.

Феномен димаривского стиля имеет два выразительных признака: глубоко народный психоколорит и связанную с ним оповиднисть речение после речение и в слове. Недаром самым любимейшим жанром писателя в годы творческой зрелости стали им в прозе узаконены «истории» — сельские, местечковые, городские — то есть художественные структуры, где авторство растворяется в материале, сколько виповидае себя «самого». Его вознаграждение в новейшую украинскую прозу, возможно, тем нерядовой, сколько едва адекватно выражает народное пережиття истории. Утверждать, сколько эта история слишком отличается после официальных если научных ее версий, может, и не стоит: события и «этапы» и там, и там практически тождественные. А факты — разные. Да, революция, гражданская война, сталинские и оккупационные ужасы имели аппетит народ, казалось, если не подкосить, то морально утомить. Да и более близкие к нам времена вымывали в нем много с того, что, как гумусу, формировалось возрастами и беспричинно же, чистоплотный сей ноский слой, в считанные годы не возобновляется. Но и не в считанных уничтожается. Роман «И будут люди», который из того слоя вобрал хорошую треть, довольно детально показывает наглядно, сколько же именно — если не получил, то из всех сил земля — и сохранил! — выше прорежаемый революцией и гражданской войной, сортируемый коллективизацией и смертно ударен голодомором украинец в книга прошлом, после которого легче как было аппетит единожды и всегда откреститься.

Десятки димаровских героев, пережив голодомор, ходили добровольно для лекции какие «читал» их же сельский комсомолец Твердохлиб, и, языков деть, жаловались для него районному начальству для то, которое «запрещает Володька плясать в сильбуди, говорит, сколько то уже буржуйские пережитки. А спивать позволяет как «Интернационал»...

— А вы бы, может, «Галю» хотели? — вдобавок с большим запалом Володя.

— А сколько аппетит и «Галю»! Чем плохая песня? — Тем, сколько ее классовые враги пели!»

Мысль о человечности этих людей автор вынес в вывеска своего роману не потому, сколько ее искал между них, а, воеже представить ее читателю «евангельски» — чистоплотный сущую, которой она является, была и пребуде там, где ею как и спасались. Эпопея Димарова эту спасительную силу передает даже самой интонационной палитрой авторского рассказа, щедрого для все, чем народ оберегал себя после душевной черствости и оглухлости сколько мертвят каждого, который не заметил, чистоплотный для идейной бдительностью потерял годность отличать хорошо и плохо.

Войну победила сама народная жизнь. «Болью и гневом» автор утверждает это страстно, совершенно, завершая свою величественную фреску оккупационного лихолетия эпизодом, который более найвиразнише обнажает полемичный нерв всей эпопеи. Единственная для всю сожженную Тарасивку женщина Анна Лавриненко оттянула из двора мертвого немца, намыла картофелю, нашла обгоревший шлем и молча принялась варить в нем нехитрую крестьянскую еду.

«Тот шлем и привлек забота военных.

Военные въехали в сожженное деревня грузовой машиной: двое в кабине, двое в кузове, и вдруг же увидели Анну, которая сидела застывший над очагом. Военные были из фронтовой газеты, и единовластно из них, настоящий молодой, даже шею вытянул, потому сколько увидел, в чем варит Анна картофель. Он вдруг же подумал, сколько непременно напишет относительный этой женщине и шлеме, он составлял уже мысленно фразы, красивые и громкие: о войне, о победе наших солдат, о бессмертии народа.

А Анна ни о чем то не думала: Анна простой варила картофель».

В этом «просто варила картофель» и есть место Димаров, чистоплотный мыслитель и чистоплотный художник.

Таким он появляется и в сельских, местечковых и городских «историях», итог которых растет, а довольствие социально расширяется и углубляется. Основаны они были сборником «Зинске щенок» (1969), который рождался в полтавском хуторе Малый Тикач, обитатели которого, чистоплотный это и случается во всех отстоянных сельских общинах, «породнились» с большинством человеческих цнот и изъянов, согревая и карая ими не как соседей, все и самих себя. У него, в сей пралес, где побывала война, похазяйнували послевоенные уменьшение и разгильдяйство, и заводит читателя сельскими своими историями А. Димаров. Делая это не воеже пейзанских увлечений и не воеже иллюстрации печальноизвестной сельской «дикости», а воеже того, воеже вникнуть в таину жизнестойкости одних и самоуничтожение других.

Эти социально и психологически болезненные вопросы зринають и затем знакомства из книжкой «Выстрелы Уляни Кащук» (1978), — она вместе с предыдущей вошла в итоговое издание А. Димарова «Сельские истории» (1987). Большинство ее персонажей — тоже индивид летние, им пришлось разглядывать в глаза самой страшной беде — насильственной смерти, которая в годы войны бессознательно и вольно косила всех кряду, а вот предположительно них кружила дольше, получая, случайно, облизня. И зачастую из-за того, сколько боялись они накануне как не ее, а осуждению собственной совести.

Посутне о таком, чистоплотный в войне, все бескровное уже прорежает реликтовый «чистых» народных натур, их постепенное отрухлявел то ли в болоте застойного быта, если в духовно постной почве современных мегаполисов рассуждает А. Димаров в книжках «Местечковые истории» (1987) и «Боги для продажу. Городские истории» (1988). Обе они густо населены людьми, чьи пропорционально большей части скособоченные доли свидетельствуют о явном кризисе ценностей, сколько их государство имело, с одной стороны, для духовный абсолют, а из другого — если не верный игнорировала. Пренебрегая около книга и характеры, где те ценности прижились, воеже в конце концов начинать вместе с их носителями никому не нужными. А случайно, и официально преследуемыми, чистоплотный это произошло с молодым рабочим («Терминальная история»): борьбой из приписками он как того и добился, сколько судебного дела насупротив себя. Такую же невозможность пробиться сколько аппетит к здравому смыслу, который иногда подменял устраненную из официальных учреждений совестливость, иллюстрируют трагические истории доказанной накануне самоубийства школьницы («Детям накануне шестнадцати»), которой ее же учителя грубо инкриминировали разврат; если молодого зятя, который пришел в семью невесты с крыльями, все перед давлением мещанского литература повинен был их мистический пообтинати («Крыла»).

Привычная воеже димаровского стиля, где зболена, а где и поразительно терпеливая (от самой же потому сколько человека в этом мире зависит далеко не все), просветленная интонационной палитры письма в упомянутых и подобных им произведениях («К сыну», «Жизнь есть жизнь», «Медали», «Белые розы, красные розы», «Звоны») со временем ощутимо загасает, уступая местом всесторонне тяжелее сдерживаемому сарказму. Особенно в произведениях «Пепел Клааса», «В тени Сталина», где для авансцену выходят прежде недосягаемые воеже художественного углубления зловещие тени прошлого. Делать из этого отзыв относительно каких-то коренных изменений манеры письма, конечно, не стоит: она если и делает какие-то уступки, то лишь материалу дежурного сказа. Это удостоверяет и короткая книга «Самосуд» (1990), в основу которой лег случай, какойто автору вдобавок со времен войны, если женщина набросилась для арестованного немцами энкаведиста, который морил их место голодом, и самочинный его наказало.

Следует думать, сколько похожие с этой повестью произведения, которые если вышли уже печатью (скажем, «Притча о хлебе» — изъятые когда-то из роману «И будут люди» главы о 33-ом годе), если как автором задумываются, ставят целью дополнить картину всенародной жизни после революции накануне наших дней. Их достоинство воеже будущего трудно переоценить, договориться изложение же потому сколько о высокохудожественном заделе, в котором разлито не как сочувствие к народу, все и гордость для него. Негромкая и без оскомних идейных обобщений. На этом у Анатолия Димарова основывается всесторонне — после сквозного пафоса малых и больших эпических полотен к мельчайшим элементам содержанию и стилю, сколько в единстве своей творят красивый мир, гораздо олжи путь был заказаний. Как официальной, беспричинно и литературной.

Литература:

История украинской литературы ХХ ст. — Кн. 2. — К.: Лыбидь, 1998.